– Такой гадости еще никто не говорил мне в лицо, – произнесла мама. Подняв с обеденного стола набитую тухлой соломой корзину, она понесла ее во двор.

– Злюка Мэри больно клюется, – попыталась оправдаться малышка Пэгги.

– Бывает и хуже, а чтобы доказать это, я преподам тебе один урок, – перебил ее отец. – За то, что ты оставляла яйца в гнезде, я не стану тебя строго наказывать. Эта чокнутая курица и взрослого напугает, не то что такого лягушонка, как ты. Поэтому за эту провинность ты получишь всего один удар прутом. Но за ложь ты получишь десять ударов.

Услышав это, малышка Пэгги от души разревелась. Папа никогда не изменял своему слову и отсчитывал все сполна – особенно когда дело касалось порки.

Протянув руку, папа достал с высокой полки зачищенную ветвь орешника. С тех пор как Пэгги нашла старый прут и благополучно сожгла его в очаге, орудие наказания хранилось подальше от девочки.

– Я бы лучше выслушал от тебя, дочка, тысячу горьких, но правдивых слов, чем одно, но лживое, – сказал он, наклонился и прошелся прутом по ее попе.

«Вжик-вжик-вжик», – отсчитывала она про себя. Каждый удар жалил ее, боль впивалась в самое сердце – с таким гневом двигалась рука отца. Но самое страшное – она понимала, что наказание ею не заслужено. Ярость вызвал вовсе не проступок малышки Пэгги, была другая причина, но доставалось всегда Пэгги. Отец стал страстно ненавидеть ложь после одного давнего случая, о котором он никогда и никому не рассказывал. Малышка Пэгги не могла объяснить, что за проступок совершил папа, поскольку воспоминание было путаным и неясным – он сам не помнил все подробности.