И веревка, привязанная одним концом к стволу огромного прибрежного дерева, а другим – к повозке, выдержала. Река не смогла унести телегу. Вместо этого она откинула ее к берегу, играя, как маленький мальчик играет камнем на веревке. Повозка с треском ударилась обо что-то и застыла – прямо у самой суши, обратившись передним концом навстречу течению.

– Выдержала! – в один голос заорали мальчишки.

– Слава Богу! – вырвалось у Элеаноры.

– Ребенок вот-вот родится, – прошептала Вера.

Но Элвин, Элвин не слышал ничего – в ушах еще звучал последний слабый крик, сорвавшийся с губ умирающего первенца. И видел он только своего сына, приникшего к дереву, которое перекатывалось и подпрыгивало в мутном потоке. Все, что он мог сейчас сказать, заключалось в одном слове, в слове-приказании.

– Живи, – проговорил он. – Живи.

Не было такого, чтобы Вигор не послушался отца. Трудился он всегда не покладая рук, на его плечо всегда можно было опереться – Элвину он был скорее другом или братом, нежели сыном. Но на этот раз Элвин не сомневался, что сын ослушается наказа отца. И все-таки он шептал:

– Живи…

– Мы спаслись? – дрожащим голосом окликнула Вера.

Элвин повернулся к ней, пытаясь скрыть печаль и горе, проступившие на лице. Зачем ей знать цену, которую заплатил Вигор за спасение ее и младенца? Узнать она успеет – после того, как родится малыш, времени будет вдоволь.

– Ты сможешь выбраться из повозки?

– Что случилось? – в ответ спросила Вера, всматриваясь в его лицо.

– Напугался я. Дерево чуть не погубило нас. Ты сможешь выбраться? Берег совсем рядом, рукой подать.

В повозку заглянула Элеанора:

– Дэвид и Кальм снаружи, они помогут. Веревка пока держит. Пока. И я не знаю, сколько еще она выдержит.